Моя родина

Один лишь тихий вздох,
Один лишь тизий крик,
Я всё закончить смог,
Так дай теперь уйти.

Отстань и отпусти,
Забудь меня и всё…
Курок в ночи спусти,
Теперь нам всё равно.

Никогда ещё дождь не бывал,
Таким сильным и мерзко прохладным.
Я вот только о нём вспоминал,
И пошёл он потоком нежданным.

Начал землю мою омывать,
Да с любовью, и тщательно очень.
Не хочу я тот день забывать,
День когда постучалась к нам осень.

Так нежданно, отчаянно громко,
Как ловина, изверженье вулкана,
Барабанил по крышам так звонко,
Что смотрев на него я заплакал.

Я запалкал о горьких грехах,
О минутах безверья, и срама,
До сих пор во мне жил только страх,
Наказания страх и обмана.

“Боже правый! Помилуй меня!”,
Прокричал я неистово громко,
Но Господь не ответил тогда,
А взял в руки меня как ребёнка.

Я любовь его стал ощущать,
С каждым днём становилось мне легче.
“Как же мог на Тебя я роптать?” -
Вспоминало и плакало сердце.

Хотелось бы особенно отметить одну изнаилучих глав этого бесценного произведения. Вообще, меня этот роман захватывает просто до глубины души, порой даже оторваться невозможно, дрожь по телу… Настолько интереснейего и настолько чётко и правильно изложенного сюжета мне никогда в жизни ещё не приходилось видеть.

II. ИЗ ЖИТИЯ В БОЗЕ ПРЕСТАВИВШЕГОСЯ ИЕРОСХИМОНАХА СТАРЦА ЗОСИМЫ,

СОСТАВЛЕНО С СОБСТВЕННЫХ СЛОВ ЕГО АЛЕКСЕЕМ ФЕДОРОВИЧЕМ КАРАМАЗОВЫМ.

Сведения биографические.

а) О юноше брате старца 3осимы.

Возлюбленные отцы и учители, родился я в далекой губернии северной, в городе В., от родителя дворянина, но не знатного и не весьма чиновного. Скончался он, когда было мне всего лишь два года отроду, и не помню я его вовсе. Оставил он матушке моей деревянный дом небольшой и некоторый капитал, не великий, но достаточный, чтобы прожить с детьми не нуждаясь. А было нас всего у матушки двое: я, Зиновий, и старший брат мой, Маркел. Был он старше меня годов на восемь, характера вспыльчивого и раздражительного, но добрый, не насмешливый, и странно как молчаливый, особенно в своем доме, со мной, с матерью и с прислугой. Учился в гимназии хорошо, но с товарищами своими не сходился, хотя и не ссорился, так по крайней мере запомнила о нем матушка. За полгода до кончины своей, когда уже минуло ему семнадцать лет, повадился он ходить к одному уединенному в нашем городе человеку, как бы политическому ссыльному, высланному из Москвы в наш город за вольнодумство. Был же этот ссыльный не малый ученый и знатный философ в университете. Почему-то он полюбил Маркела и стал принимать его. Просиживал у него юноша целые вечера, и так во всю зиму, доколе не потребовали обратно ссыльного на государственную службу в Петербург, по собственной просьбе его, ибо имел покровителей. Начался великий пост, а Маркел не хочет поститься, бранится и над этим смеется: “все это бредни, говорит, и нет никакого и бога”, так что в ужас привел и мать и прислугу, да и меня малого, ибо хотя был я и девяти лет всего, но, услышав слова сии, испугался очень и я. Прислуга же была у нас вся крепостная, четверо человек, все купленные на имя знакомого нам помещика. Еще помню, как из сих четверых продала матушка одну, кухарку Афимью, хромую и пожилую, за шестьдесят рублей ассигнациями, а на место ее наняла вольную. И вот на шестой неделе поста стало вдруг брату хуже, а был он и всегда нездоровый, грудной, сложения слабого и наклонный к чахотке; роста же не малого, но тонкий и хилый, лицом же весьма благообразен. Простудился он что ли, но доктор прибыл и вскоре шепнул матушке, что чахотка скоротечная, и что весны не переживет. Стала мать плакать, стала просить брата с осторожностию (более для того, чтобы не испугать его), чтобы поговел и причастился святых божиих таин, ибо был он тогда еще на ногах. Услышав рассердился и выбранил храм божий, однако задумался: догадался сразу, что болен опасно и что потому-то родительница и посылает его, пока силы есть, поговеть и причаститься. Впрочем и сам уже знал, что давно нездоров, и еще за год пред тем проговорил раз за столом мне и матери хладнокровно: “не жилец я на свете меж вами, может и года не проживу”, и вот словно и напророчил. Прошло дня три, и настала страстная неделя. И вот брат со вторника утра пошел говеть. “Я это, матушка, собственно для вас делаю, чтоб обрадовать вас и успокоить”, - сказал он ей. - Заплакала мать от радости, да и с горя: “знать близка кончина его. коли такая в нем вдруг перемена”. Но не долго походил он в церковь, слег, так что исповедывали и причастили его уже дома. Дни наступили светлые, ясные, благоуханные, Пасха была поздняя. Всю-то ночь он, я помню, кашляет, худо спит, а на утро всегда оденется и попробует сесть в мягкие кресла. Так и запомню его: сидит тихий, кроткий, улыбается, сам больной, а лик веселый, радостный. Изменился он весь душевно - такая дивная началась в нем вдруг перемена! Войдет к нему в комнату старая нянька: “позволь, голубчик, я и у тебя лампадку зажгу пред образом”. А он прежде не допускал, задувал даже. “Зажигай, милая, зажигай, изверг я был, что претил вам прежде. Ты богу лампадку зажигая молишься, а я на тебя радуясь молюсь. Значит одному богу и молимся”. Странными казались нам эти слова, а мать уйдет к себе и все плачет, только к нему входя обтирала глаза и принимала веселый вид. “Матушка, не плачь, голубушка, говорит, бывало, много еще жить мне, много веселиться с вами, а жизнь-то, жизнь-то веселая, радостная!” - “Ах милый, ну какое тебе веселье, когда ночь горишь в жару да кашляешь, так что грудь тебе чуть не разорвет”. - “Мама, - отвечает ей, - не плачь, жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать завтра же и стал бы на всем свете рай”. И дивились все словам его, так он это странно и так решительно говорил; умилялись и плакали. Приходили к нам знакомые: “милые говорит, дорогие, и чем я заслужил, что вы меня любите, за что вы меня такого любите, и как я того прежде не знал, не ценил”. Входящим слугам говорил поминутно: “Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, да и стою ли я того, чтобы служить-то мне? Если бы помиловал бог и оставил в живых, стал бы сам служить вам, ибо все должны один другому служить”. Матушка слушая качала головой: “дорогой ты мой, от болезни ты так говоришь”. - “Мама, радость моя, говорит, нельзя чтобы не было господ и слуг, но пусть же и я буду слугой моих слуг, таким же, каким и они мне. Да еще скажу тебе, матушка, что всякий из нас пред всеми во всем виноват, а я более всех”. Матушка так даже тут усмехнулась, плачет и усмехается: “Ну и чем это ты, говорит, пред всеми больше всех виноват? Там убийцы, разбойники, а ты чего такого успел нагрешить, что себя больше всех обвиняешь?” - “Матушка, кровинушка ты моя, говорит (стал он такие любезные слова тогда говорить, неожиданные), кровинушка ты моя милая, радостная, знай, что воистину всякий пред всеми за всех и за все виноват. Не знаю я, как истолковать тебе это, но чувствую, что это так до мучения. И как это мы жили, сердились и ничего не знали тогда? Так он вставал со сна, каждый день все больше и больше умиляясь и радуясь, и весь трепеща любовью. Приедет бывало доктор, - старик немец Эйзеншмидт ездил: “Ну что, доктор, проживу я еще денек-то на свете? - шутит бывало с ним. - “Не то, что день, и много дней проживете, - ответит бывало доктор, - и месяцы, и годы еще проживете”, - “Да чего годы, чего месяцы! - воскликнет, бывало, - что тут дни-то считать, и одного дня довольно человеку, чтобы все счастие узнать. Милые мои, чего мы ссоримся, друг пред другом хвалимся, один на другом обиды помним: прямо в сад пойдем и станем гулять и резвиться, друг друга любить и восхвалять, и целовать, и жизнь нашу благословлять”. - “Не жилец он на свете, ваш сын”, промолвил доктор матушке, когда провожала она его до крыльца, “он от болезни впадает в помешательство”. Выходили окна его комнаты в сад, а сад у нас был тенистый, с деревьями старыми, на деревьях завязались весенние почки, прилетели ранние птички, гогочут, поют ему в окна. И стал он вдруг, глядя на них и любуясь, просить у них прощения: “Птички божие, птички радостные, простите и вы меня, потому что и пред вами я согрешил”. Этого уж никто тогда не мог понять, а он от радости плачет: “да, говорит, была такая божия слава кругом меня: птички, деревья, луга, небеса, один я жил в позоре, один все обесчестил, а красы и славы не приметил вовсе”. - “Уж много ты на себя грехов берешь”, плачет бывало матушка. - “Матушка, радость моя, я ведь от веселья, а не от горя это плачу; мне ведь самому хочется пред ними виноватым быть, растолковать только тебе не могу, ибо не знаю, как их и любить. Пусть я грешен пред всеми, да за то и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?” И много еще было, чего и не припомнить, и не вписать. Помню, однажды, вошел я к нему один, когда никого у него не было. Час был вечерний, ясный, солнце закатывалось и всю комнату осветило косым лучом. Поманил он меня, увидав, подошел я к нему, взял он меня обеими руками за плечи, глядит мне в лицо умиленно, любовно; ничего не сказал, только поглядел так с минуту: “Ну, говорит, ступай теперь, играй, живи за меня!” Вышел я тогда и пошел играть. А в жизни потом много раз припоминал уже со слезами, как он велел мне жить за себя. Много еще говорил он таких дивных и прекрасных, хотя и непонятных нам тогда слов. Скончался же на третьей недели после Пасхи, в памяти, и хотя и говорить уже перестал, но не изменился до самого последнего своего часа: смотрит радостно, в очах веселье, взглядами нас ищет, улыбается нам, нас зовет. Даже в городе много говорили о его кончине. Потрясло меня все это тогда, но не слишком, хоть и плакал я очень, когда его хоронили. Юн был, ребенок, но на сердце осталось все неизгладимо, затаилось чувство. В свое время должно было все восстать и откликнуться. Так оно и случилось.

б) О священном писании в жизни отца Зосимы.

Остались мы тогда одни с матушкой. Посоветовали ей скоро добрые знакомые, что вот дескать остался всего один у вас сынок, и не бедные вы, капитал имеете, так по примеру прочих почему бы сына вашего не отправить вам в Петербург, а оставшись здесь, знатной может быть участи его лишите. И надоумили матушку меня в Петербург в кадетский корпус свезти, чтобы в императорскую гвардию потом поступить. Матушка долго колебалась: как это с последним сыном расстаться, но однако решилась, хотя и не без многих слез, думая счастию моему способствовать. Свезла она меня в Петербург, да и определила, а с тех пор я ее и не видал вовсе; ибо через три года сама скончалась, все три года по нас обоих грустила и трепетала. Из дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное. К воспоминаниям же домашним причитаю и воспоминания о священной истории, которую в доме родительском, хотя и ребенком, я очень любопытствовал знать. Была у меня тогда книга, священная история, с прекрасными картинками, под названием: “Сто четыре священные истории ветхого и нового завета”, и по ней я и читать учился. И теперь она у меня здесь на полке лежит, как драгоценную память сохраняю. Но и до того еще как читать научился, помню, как в первый раз посетило меня некоторое проникновение духовное, еще восьми лет отроду. Повела матушка меня одного (не помню, где был тогда брат) во храм господень, в страстную неделю в понедельник к обедни. День был ясный, и я, вспоминая теперь, точно вижу вновь, как возносился из кадила фимиам и тихо восходил вверх, а сверху в куполе, в узенькое окошечко, так и льются на нас в церковь божьи лучи, и, восходя к ним волнами, как бы таял в них фимиам. Смотрел я умиленно и в первый раз отроду принял я тогда в душу первое семя слова божия осмысленно. Вышел на средину храма отрок с большою книгой, такою большою, что, показалось мне тогда, с трудом даже и нес ее, и возложил на налой, отверз и начал читать, и вдруг я тогда в первый раз нечто понял, в первый раз в жизни понял, что во храме божием читают. Был муж в земле Уц, правдивый и благочестивый, и было у него столько-то богатства, столько-то верблюдов, столько овец и ослов, и дети его веселились, и любил он их очень и молил за них бога: может согрешили они веселясь. И вот восходит к богу диавол вместе с сынами божьими и говорит господу, что прошел по всей земле и под землею. “А видел ли раба моего Иова?” спрашивает его бог. И похвалился бог диаволу, указав на великого святого раба своего. И усмехнулся диавол на слова божии: “предай его мне и увидишь, что возропщет раб твой и проклянет твое имя”. И предал бог своего праведника, столь им любимого, диаволу, и поразил диавол детей его, и скот его, и разметал богатство его, все вдруг, как божиим громом, и разодрал Иов одежды свои и бросился на землю, и возопил: “наг вышел из чрева матери, наг и возвращусь в землю, бог дал, бог и взял. Буди имя господне благословенно отныне и до века!” Отцы и учители, пощадите теперешние слезы мои, - ибо все младенчество мое как бы вновь восстает предо мною, и дышу теперь, как дышал тогда детскою восьмилетнею грудкой моею, и чувствую, как тогда, удивление и смятение, и радость. И верблюды-то так тогда мое воображение заняли, и сатана, который так с богом говорит, и бог, отдавший раба своего на погибель, и раб его, восклицающий: “буди имя твое благословенно, несмотря на то, что казнишь меня”, - а затем тихое и сладостное пение во храме: “Да исправится молитва моя”, и снова фимиам от кадила священника и коленопреклоненная молитва! С тех пор, - даже вчера еще взял ее, - и не могу читать эту пресвятую повесть без слез. А и сколько тут великого, тайного, невообразимого! Слышал я потом слова насмешников и хулителей, слова гордые: как это мог господь отдать любимого из святых своих на потеху диаволу, отнять от него детей, поразить его самого болезнью и язвами так, что черепком счищал с себя гной своих ран, и для чего: чтобы только похвалиться пред сатаной: “Вот что дескать, может вытерпеть святой мой ради меня!” Но в том и великое, что тут тайна, - что мимоидущий лик земной и вечная истина соприкоснулись тут вместе. Пред правдой земною совершается действие вечной правды. Тут творец, как и в первые дни творения, завершая каждый день похвалою: “хорошо то, что я сотворил”, смотрит на Иова и вновь хвалится созданием своим. А Иов, хваля господа, служит не только ему, но послужит и всему созданию его в роды и в роды и во веки веков, ибо к тому и предназначен был. Господи, что это за книга и какие уроки! Что за книга это священное писание, какое чудо и какая сила данные с нею человеку! Точно изваяние мира и человека и характеров человеческих, и названо все и указано на веки веков. И сколько тайн разрешенных и откровенных: восстановляет бог снова Иова, дает ему вновь богатство, проходят опять многие годы, и вот у него уже новые дети, другие, и любит он их, - господи: “Да как мог бы он, казалось, возлюбить этих новых, когда тех прежних нет, когда тех лишился? Вспоминая тех, разве можно быть счастливым в полноте как прежде с новыми, как бы новые ни были ему милы?” Но можно, можно: старое горе великою тайной жизни человеческой переходит постепенно в тихую умиленную радость; вместо юной кипучей крови наступает кроткая ясная старость: благословляю восход солнца ежедневный, и сердце мое попрежнему поет ему, но уже более люблю закат его, длинные косые лучи его, а с ними тихие, кроткие, умиленные воспоминания, милые образы изо всей долгой и благословенной жизни, - а надо всем-то правда божия, умиляющая, примиряющая, всепрощающая! Кончается жизнь моя, знаю и слышу это, но чувствую на каждый оставшийся день мой, как жизнь моя земная соприкасается уже с новою, бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от предчувствия которой трепещет восторгом душа моя, сияет ум и радостно плачет сердце… Други и учители, слышал я не раз, а теперь в последнее время еще слышнее стало о том, как у нас иереи божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое содержание и на унижение свое, и прямо заверяют, даже печатно, - читал сие сам, - что не могут они уже теперь будто бы толковать народу писание, ибо мало у них содержания, и если приходят уже лютеране и еретики и начинают отбивать стадо, то и пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания. Господи! думаю, дай бог им более сего столь драгоценного для них содержания (ибо справедлива и их жалоба), но воистину говорю: если кто виноват сему, то на половину мы сами! Ибо пусть нет времени, пусть он справедливо говорит, что угнетен все время работой и требами, но не все же ведь время, ведь есть же и у него хоть час один во всю-то неделю, чтоб и о боге вспомнить. Да и не круглый же год работа. Собери он у себя раз в неделю, в вечерний час, сначала лишь только хоть деток, - прослышат отцы и отцы приходить начнут. Да и не хоромы же строить для сего дела, а просто к себе в избу прими; не страшись, не изгадят они твою избу, ведь всего-то на час один собираешь. Разверни-ка он им эту книгу и начни читать без премудрых слов и без чванства, без возношения над ними, а умиленно и кротко, сам радуясь тому, что читаешь им и что они тебя слушают и понимают тебя, сам любя словеса сии, изредка лишь остановись и растолкуй иное непонятное простолюдину слово, не беспокойся, поймут все, все поймет православное сердце! Прочти им об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревекке, о том, как Иаков пошел к Лавану и боролся во сне с господом и сказал: “Страшно место сие”, и поразишь благочестивый ум простолюдина. Прочти им, а деткам особенно, о том, как братья продали в рабство родного брата своего, отрока милого, Иосифа, сновидца и пророка великого, а отцу сказали, что зверь растерзал его сына, показав окровавленную одежду его. Прочти, как потом братья приезжали за хлебом в Египет, и Иосиф, уже царедворец великий, ими неузнанный, мучил их, обвинил, задержал брата Вениамина, и все любя, любя: “Люблю вас и любя мучаю”. Ибо ведь всю жизнь свою вспоминал неустанно, как продали его где-нибудь там в горячей степи, у колодца, купцам, и как он, ломая руки, плакал и молил братьев не продавать его рабом в чужую землю, и вот, увидя их после стольких лет, возлюбил их вновь безмерно, но томил их и мучил их, все любя. Уходит наконец от них, не выдержав сам муки сердца своего, бросается на одр свой и плачет; утирает потом лицо свое и выходит сияющ и светел и возвещает им: “Братья, я Иосиф, брат ваш!” Пусть прочтет он далее о том, как обрадовался старец Иаков, узнав, что жив еще его милый мальчик, и потянулся в Египет, бросив даже отчизну, и умер в чужой земле, изрекши на веки веков в завещании своем величайшее слово, вмещавшееся таинственно в кротком и боязливом сердце его во всю его жизнь, о том, что от рода его, от Иуды, выйдет великое чаяние мира, примиритель и спаситель его! Отцы и учители, простите и не сердитесь, что как малый младенец толкую о том, что давно уже знаете и о чем меня же научите, стократ искуснее и благолепнее. От восторга лишь говорю сие, и простите слезы мои, ибо люблю книгу сию! Пусть заплачет и он, иерей божий, и увидит, что сотрясутся в ответ ему сердца его слушающих. Нужно лишь малое семя, крохотное: брось он его в душу простолюдина, и не умрет оно, будет жить в душе его во всю жизнь, таиться в нем среди мрака, среди смрада грехов его, как светлая точка, как великое напоминание. И не надо, не надо много толковать и учить, все поймет он просто. Думаете ли вы, что не поймет простолюдин? Попробуйте прочтите ему далее повесть, трогательную и умилительную, о прекрасной Эсфири и надменной Вастии; или чудное сказание о пророке Ионе во чреве китове. Не забудьте тоже притчи господни, преимущественно по Евангелию от Луки (так я делал), а потом из Деяний Апостольских обращение Савла (это непременно, непременно!), а наконец, и из Четьи-Миней хотя бы житие Алексея человека божия и великой из великих радостной страдалицы, боговидицы и христоносицы матери Марии Египтяныни - и пронзишь ему сердце его сими простыми сказаниями, и всего-то лишь час в неделю, не взирая на малое свое содержание, один часок. И увидит сам, что милостив народ наш и благодарен, отблагодарит во сто крат; помня радения иерея и умиленные слова его, поможет ему на ниве его добровольно, поможет и в дому его, да и уважением воздаст ему большим прежнего, - вот уже и увеличится содержание его. Дело столь простодушное, что иной раз боимся даже и высказать, ибо над тобою же засмеются, а между тем сколь оно верное! Кто не верит в бога, тот и в народ божий не поверит. Кто же уверовал в народ божий, тот узрит и святыню его, хотя бы и сам не верил в нее до того вовсе. Лишь народ и духовная сила его грядущая обратит отторгнувшихся от родной земли атеистов наших. И что за слово Христово без примера? Гибель народу без слова божия, ибо жаждет душа его слова и всякого прекрасного восприятия. В юности моей, давно уже, чуть не сорок лет тому, ходили мы с отцом Анфимом по всей Руси, собирая на монастырь подаяние, и заночевали раз на большой реке судоходной, на берегу, с рыбаками, а вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин, лет уже восемнадцати на вид, поспешал он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я, смотрит он пред собой умиленно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас, слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, все тихо благолепно, все богу молится. И не спим мы только оба, я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира сего божьего и о великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь свой, не имея ума, тайну божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами, и, вижу я, разгорелось сердце милого юноши. Поведал он мне, что лес любит, птичек лесных; был он птицелов, каждый их свист понимал, каждую птичку приманить умел; лучше того как в лесу ничего я, говорит, не знаю, да и все хорошо. “Истинно, отвечаю ему, все хорошо и великолепно, потому что все истина. Посмотри, говорю ему, на коня животное великое, близ человека стоящее, али на вола, его питающего и работающего ему, понурого и задумчивого, посмотри на лики их: какая кротость, какая привязанность к человеку, часто бьющему его безжалостно, какая незлобивость, какая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо все совершенно, все кроме человека безгрешно, и с ними Христос еще раньше нашего”. - “Да неужто, спрашивает юноша, и у них Христос?” - “Как же может быть иначе, говорю ему, ибо для всех слово, все создание и вся тварь, каждый листик устремляется к слову, богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие. Вон, говорю ему, в лесу скитается страшный медведь, грозный и свирепый, и ничем-то в том неповинный”. И рассказал я ему, как приходил раз медведь к великому святому, спасавшемуся в лесу, в малой келийке, и умилился над ним великий святой, бесстрашно вышел к нему и подал ему хлеба кусок: “Ступай, дескать, Христос с тобой”, и отошел свирепый зверь послушно и кротко, вреда не сделав. И умилился юноша на то, что отошел, вреда не сделав, и что и с ним Христос. “Ах, как, говорит, это хорошо, как все божие хорошо и чудесно!” Сидит, задумался, тихо и сладко. Вижу, что понял. И заснул он подле меня сном легким, безгрешным. Благослови господь юность! И помолился я тут за него сам, отходя ко сну. Господи, пошли мир и свет твоим людям!

Эти слова… они просто прекрасны!

Поливай в моей душе цветы,
Да так чтоб с лаской и любовью.
Храни их, зайка, береги,
Не посыпай, в обидах солью.

Не жди пока завянут и засохнут,
Цветут они, и значит я с тобой.
Цветы - любовь, душа моя же - почва,
Не забывай, котёнок, полевай водой.

Водой, кристально чистой и живой,
Без примесей и ядохимиктов.
Водой любви, водою ключевой,
Не забывай, малыш, и поливай изрядно.

Цветут они, и мы с тобой счастливы,
А запах их прекрасный будто воздух.
Цветут они - друг другом мы любимы,
Мы вместе, и многое мы сможем.

Не вздумай их, ты поливать слезами,
Слезами горечи, а может быть печали.
И проживут они до смерти вместе с нами,
Дай Бог, чтоб только сами не завяли.

“Я знаю, кто по-щегольски одет,
Я знаю, весел кто и кто не в духе,
Я знаю тьму кромешную и свет,
Я знаю - у монаха крест на брюхе,
Я знаю, как трезвонят завирухи,
Я знаю, врут они, в трубу трубя,
Я знаю, свахи кто, кто повитухи,
Я знаю все, но только не себя.”

Я знаю, что я ничего не знаю,
Сказал Сократ когда-то умирая,
И с фразой той живу я и творю,
Живу и жду, иль ада, или рая.

“Дарить себя - не значит продавать,
И рядом спать - не значит переспать,
Не повторять - не значит не понять,
Не говорить - не значит не узнать.

Сказать “люблю” - не значит полюбить,
Сказать “прощу” - не значит все простить,
Сказать “уйду” - не значит навсегда,
И “не прощу” - не значит никогда…”

Надеюсь автор на меня не обидится если я немножечко переделаю сие бесценнейшее творение:

Дарить себя - не значит бл*довать,
И рядом спать - не значит что за деньги,
Не повторять - не значит повторять,
Не говорить - не значит говорить.

Не то совсем - всегда совсем не то,
Лежит говно - не значит что смешно,
И запах здесь - как всё же то говно,
Я идиот? Мне это всё равно!

Не значит не увидеть - быть слепым,
Не значит не услышать - быть глухим,
А просто можно быть на голову больным,
И с виду быть нормальным, но всё же в голове тупым.

Стоять совсем не значит что идти,
Идти совсем не значит что стоять.
А если пьяным быть то можно и ползти,
Но только надо хорошенько забухать.

Бежать во мрак - не значит что на свет,
На свет бежать - не значит что во мрак.
И голый ты - не значит что одет,
И коль одет - не значит что во фрак.

Сказать “Hello” - не значит что поймут,
Сказать “Алло” - но только в телефон,
А если флудеры когда нибудь умрут,
Я только буду рад, и как бы жив здоров.

Закончив “Бесов” принялся за “Братьев Карамазовых”, и с первых же страниц до глубины души своей поражён этим прекраснейшим повествованием. Читается с упоением, вместо музыки, вместо бокала пива или сигареты… Сюжет очень удивителен с первых строк. Достаточно сложная судьба трёх братьев-полусирот. Придурковатый их отец развратник, несмотря на свои годы продолжает “отжигать” и устривать сцены шутовства и легкомыслия. Сюжет развивается медленно, и практически каждую главу насыщают неожиданные события или откровенно сказать скандалы.

В особенности меня поразили поучения старца, отца Зосимы. Читая его поучения и советы для приходящих к нему со всей России, невольно я смотрел как в зеркало, потому что старец настолько тонко, настолько откровенно передавал мою грешную душу, что это просто немыслимо, это что называется в точку.

Вобщем что тут распространяться книжка большая, 800 стр. ))

Ты уехала, быстро, нежданно,
Не успел я и глазом моргнуть,
Собралась в один миг, акуратно,
Но сказала: «Я скоро вернусь…»

Я-то знаю, что скоро, и очень,
Только ждать мне трудней, чем идти,
Каждый день, примерно в час ночи,
Я пишу тебе эти стихи.

Я пишу СМСки, с любовью,
Я скучаю сейчас без тебя,
Мне так холодно каждой ночью,
Не могу тебя я обнять.

Не могу я прижаться к тебе,
К твоей тёпленькой, ласковой коже,
Не могу на твоём я лице,
Рассмотреть твои тонкие брови.

На работе, стоит твой портрет,
И смотря на него понимаю,
Каждый день входя в свой кабинет,
Я всё больше в тебя влюбляюсь.

Ты красива? Да нет таких слов,
Чтоб тебя описать словами,
Для меня сотворил тебя Бог,
И раскрасил Своими перстами.

Ты – сиянье, палящего солнца,
Ты – как ангел, светла и прекрасна,
Ты – чиста как вода из колодца,
Ты – как звёздочка, самая яркая.

Каждый день, я считаю часы,
До приезда тебя, что остались,
Я скучаю, котёнок, пойми,
Не хочу чтобы мы расставались.

Не на год, не на месяц, не день,
Только вместе, сейчас и на вечно,
Я хочу чтобы мне было лень,
Покидать тебя, солнышко. Честно.

Роман уже практически подошёл к концу, осталось дочитать ещё 150 страниц. И вот по своей нетерпимости, не дождавшись конца я всё таки решил поситать рецензию на этот роман, просто почитать… так - для себя! И что же я увидел? Именно то что лучше чем автор этой рецензии я не смогу передать своё слово об этом величайшем памятнике литературы. Вообще-то меня очень, очень сильно заинтересовал Достоевский и его творчество. Каждый новый прочитанный мною рассказ, романа или повесть оставляет в душе значительный след, при том этот след нельзя охарактеризовать как негативный или позитивный… потому что это след творчества Достоевского ))

Итак привожу рецензию, со ссылочкой на исходник:

“Трудно описать, что чувствуешь, читая Достоевского.
Это как медитация - в начале очень трудно достигнуть сосредоточенности, зато потом становится так хорошо, что невозможно оторваться.
Каждое слово, каждая фраза, каждый самый десятиплановый персонаж, каждый поворот сюжета - как скрижали. Люди, пытающиеся писать! Читайте Достоевского - многому научитесь.
Это лирика. Теперь физика.
“Бесы”.
Читается трудно, в первую очередь потому, что примерно до сто пятидесятой страницы ничего не происходит. Сюжет стоит на месте, нельзя сказать, что буксует, явно все это не зря и, как потом оказывется, не впустую, но движения нет.
Зато потом… оторваться невозможно.
И не столько из-за сюжета, а от того, как постепенно, слоями, раскрываются перед тобой характеры героев. И оказывается, какие они, в большинстве своем, уроды.
Причем уроды и подонки не от жизни тяжкой, а от природы, чтобы не говорили дарвинисты о влиянии среды.
Казалось бы, и аристократы, и дворяне, и деньги и поместье, а все равно - и на мелкие подлости вполне способны, и бунт поднять хотят, и на убийство друг друга подстрекают, и убивают, и девочек насилуют…
Гадость человеческая предстает во всей красе, во многих ярких ее проявлениях, причем максимально точно.
Конечно, роман не только о мерзости. И о русском бунте, и об интеллигенции русской бестолковой… и о любви, предательстве… О многом. Читать не перечитать.” (автор Vashkov, среда, 18/04/2007 - 23:11)

Взято с сайта: www.textexpert.ru

А вообще советую и вам, если вы до сих пор не ознакомились с творчеством этого великого писателя - почитать хотя бы что нибудь, поверьте уже после первого произведения вам захочестся ещё и ещё. Творчество Достоевского, его произведения, они как наркотик ))

Если завтра начнётся война,
Если зло обретёт свою силу,
Что же буду я делать тогда,
Рыть себе руками могилу?

Может в руки возьму автомат,
И пойду воевать за народ?
Попадись на глаза мерзкий гад,
Я вспорю ему сразу живот?

Только я воевать не хочу,
Только в мире бы жить не тужить.
Презираю, проклинаю войну,
Я хочу со всеми дружить.

У меня нет врагов, все друзья,
Даже те кто не терпят меня.
А народ мой такой же как я,
Лучше мир, чем злая война.

Лучше лужица, грязной воды,
Чем лужи запёкшейся крови,
Той что пролила жертва войны,
Оказавшись на миг в поле боя.

Проклинаю! Презираю войну,
И всех тех, кто в войну ту играет.
Только мира, любви я хочу,
Грустно мне когда мир погибает.